Григорий Заславский Книга Боровского вышла вскоре ≈ буквально по пятам ≈ после смерти художника, выдающегося, наверное, великого художника русского театра второй половины ХХ века. И хотя половина, может быть, больше, может, чуть меньше всех книг принадлежит перу авторов, ушедших в небытие с тем или другим сроком давности, у книги Боровского ≈ странное, даже пугающее свойство. Читая страницу за страницей, вдруг ловишь «волну» героя, которым, конечно, против собственной воли, человека, равно гениального и почти что клинически скромного, стал он сам, автор, Давид Боровский. Как будто сквозь помехи, которые с каждым днем, а тем более годом будут все сильнее, пробивается его негромкий голос, объясняющий, что к чему, как бы нехотя приоткрывающий тайну творчества и тайны театрального быта. Счастье Таганки, ее сиротство и последующие драмы, не прибавившие здоровья участникам.
Собственные короткие рассказы, этюды о людях и городах, людях известных и почти что прохожих. Диалоги, которые на протяжении долгого времени вела с Боровским критик Римма Кречетова, вытягивая из него слова и признания, которых он, однако же, все равно не выдавал, но и молчание его ≈ слышится и узнаваемо.
Это рассказ о профессии и ≈ шире ≈ о театре, где нет ничего случайного и всегда у всего имеется ниточка, которая, к примеру, Боровского проведет к Мейерхольду ≈ через сотрудничество с его учениками Василием Федоровым и Леонидом Варпаховским, когда десять дней стоили лет, и многих.
Это рассказ о времени, в котором за декорацией ездили в деревню, расплачиваясь русской сорокаградусной валютой, набирали пять мешков реквизита, когда интервью в иностранной газете одного отрезало от родины, другого ≈ делало невыездным, а Олег Ефремов, узнав про письмо в «Правде» «в защиту» «Пиковой дамы», спрашивал номер телефона Шнитке, звонил и заказывал композитору музыку к новому спектаклю.
