Виталий Нуриев
Рядом с Бредом Питтом почти всегда – его жена.
Фото Reuters
На 64-м Международном Каннском фестивале в основном конкурсе показали картину финского режиссера Аки Каурисмяки «Гавр», его первый фильм за последние пять лет. Критики аплодировали. Чему больше, сказать трудно. Может быть, умению попадать в ритм времени.
В фильме, как и в предыдущей работе режиссера «Жизнь богемы», затрагиваются проблемы эмигрантов, приобретшие за последние полгода еще большую актуальность в общеевропейском контексте. Главный герой, чистильщик обуви, помогает африканскому мальчику, скрывающемуся от миграционных служб. Действие происходит в портовом Гавре. А может, больше аплодировали стремлению упрочить веру в доброту и уверенность, что за нее обязательно воздастся. Или нарочитой, возвращающей в детство наивности, способности закрывать глаза на очевидное и видеть свою Францию, страну с открытки.
Не так единодушно и благостно отнеслись к фильму другого живого классика – «Дереву жизни» Терренса Малика. В понедельник после просмотра мнения журналистов полярно разделились: кто-то отчаянно хлопал, другие громко свистели и улюлюкали. Вообще с самим Маликом связано много вопросов. Он не дает интервью, неизвестно даже, где он точно родился. Дипломированный преподаватель теологии, переводчик Хайдеггера, журналист-фрилансер. Снимает редко (ему 68, на счету – пять фильмов), может бесконечно долго доделывать и переделывать. «Дерево жизни» планировали представлять в Каннах в прошлом году, но режиссер решил «подрезать» материал. Урезал на час, оставив 138 минут. Их тоже вполне хватает, чтобы задуматься и переваривать в течение нескольких суток. Малик, определенно, мастер децентрализации повествования. И если отутюженные, точно выстроенные визуальные образы не отпугнут вас какой-то невообразимой чистоты красотой, если не запутает многослойность, то фильм оставит ощущение неуловимого. Того, что, скажем, искал Сэлинджер «Над пропастью во ржи». Тут есть пересечения. Малик показывает американские, техасские 1950-е. Семью, где три сына, авторитарный отец (Бред Питт) и любящая, кроткая мать (Джессика Честейн). Глазами старшего мальчика показан мир противоречивого взросления, где жизнь человека накладывается на общий сценарий возникновения и угасания жизни на земле. Фильм настолько туманен, насколько могут быть призрачными воспоминания и размышления о давно ушедшем. И это, безусловно, раздражает. Потому что современный кинематограф приучает-таки нас к ясности и безапелляционной завершенности высказывания. Здесь же смыслопорождение стремится к бесконечности. Потихоньку выдвигая на первый план вопрос о критериях оценки шедевра, о том, насколько нужно учитывать возможную реакцию усредненного зрителя, если таковой вообще существует.
Канны
