Петр Резвых Рудольф Бультман. Избранное: Вера и понимание. Том I-II / Пер. с нем. - М.: РОССПЭН, 2004, 752 с.
Где-то, кажется, у Кьеркегора есть замечательная притча. На развеселом сельском празднике вдруг появляется человек в шутовском наряде и во все горло кричит о том, что в деревне пожар. Все смеются, принимая его возгласы за клоунаду, и чем громче взывает несчастный, тем безудержнее беспечный смех зрителей, так что, когда они наконец понимают, что все это всерьез, их дома уже поглотило пламя.
Примерно в таком же положении оказывается в современном мире всякий мыслитель, пытающийся донести до своих слушателей свидетельство библейской веры. Сколь бы ни было важно то, о чем говорит это свидетельство, образы и понятия, в которые оно облечено, кажутся современному человеку бесконечно чуждыми - наивными, архаичными, нелепыми, как клоунские одежды. И чем настойчивее толкователь призывает отнестись к ним серьезно, тем чаще аудитория встречает его снисходительной усмешкой: "Очень выразительно, но ведь это - всего лишь миф".
Рудольф Бультман принадлежал к числу западных богословов, по-новому осознавших весь трагизм этой ситуации. Один из крупнейших исследователей Нового Завета, автор множества работ по истории раннего христианства, друг философа Мартина Хайдеггера и крупнейший протестантский теолог ХХ века, он посвятил всю свою жизнь преодолению разрыва между библейской традицией и опытом современного человека.
Основанием, на котором Бультман построил все свои исследования, стало ясное осознание одного простого факта: Библия превратилась для современного читателя в книгу, смысл которой совершенно непонятен, потому что она говорит на языке мировоззрения, считающегося окончательно и бесповоротно преодоленным - на языке мифологии. Значит, единственный способ приблизить к нам библейское свидетельство, сделать его внятным для людей века науки - это произвести его "демифологизацию".
Бультман не был первым протестантским богословом, выдвинувшим эту идею, но именно он придал ей принципиально новый смысл. В девятнадцатом веке, да и в начале двадцатого, демифологизацию понимали как вышелушивание смыслового ядра Писания из мифологической скорлупы. Нетрудно догадаться о результатах подобной операции: чем усерднее евангельский текст очищали от мифологии, тем меньше положительного содержания в нем оставалось. Поэтому Бультман решительно отказался от такого понимания демифологизации и предложил заменить его другим. Задача не в том, чтобы устранить мифологию, а в том, чтобы ее немифологически истолковать: "Демифологизация интерпретирует Писание, и для этого она стремится понять более глубокий смысл мифологических представлений и освободить слово Бога от устаревших картин мира".
На что же может опереться такое толкование? Бультман отвечает на этот вопрос, богословски развивая мысли Хайдеггера. Всякое понимание, говорил автор "Бытия и времени", - это прежде всего понимание себя, условий и возможностей собственного существования. Для теолога же это означает: всякое свидетельство Писания о Боге изначально может быть понятно человеку как свидетельство о нем самом: "Человеческую жизнь приводит в движение вопрос о Боге, потому что - сознает он это или нет - ее постоянно приводит в движение вопрос о собственном существовании. Вопрос о Боге и вопрос о себе тождественны".
Пример такого толкования Евангелия являет большинство работ, включенных в объемистый том русских переводов Бультмана. В "Иисусе и Павле", "Исследовании синоптических Евангелий", "Теологии апостола Павла", "Первоначальном христианстве в контексте древних религий" все богатство филологических и исторических познаний автора оказывается лишь средством решения главной задачи: расслышать в Писании слово, обращенное к нам - к нашему опыту и к нашему решению.
