Алиса Ганиева Дяденька Томас Кун («Структура научных эволюций») утверждал, что стили, дискурсы, типы творчества и так далее (контекстуально синонимический ряд можно продолжать), сменяясь, не сосуществуют. Однако сейчас в искусстве слова при живущих модернистских тенденциях можно смело выделить еще и реинкарнировавшую романтическую парадигму. Между модернистской функцией и романтическим становлением избирается и то и другое, а постмодернистский плюрализм обращается в эклектику самых разных литературных методов – неоромантизм, необарокко, новый реализм, психоделический реализм, метафизический реализм и проч.
Апелляция к чувствам плюс расстановка акцентов на всем ненормированном – асоциальность, исключительность, странность, внесистемность, уход от любой кодифицированности и стандартности – являются основными приметами современного романтического сознания. Занимающие в сегодняшней литературе важное место, телесные перверсии, в частности гомосексуализм, входят в этот же ряд противопоставления норме (повторение азбучной романтической антитезы я–общество, действительность–идеальный мир). При этом массовое признание того, что можно назвать непринятым, нелегальным, осуждаемым, меняет статус беззаконного на легитимное и образует совершенно зеркально-симметричную систему, в которой норма и нарушение меняются местами, сохраняя свою оппозицию. Поэтому типовое иногда очень трудно отделить от паталогического, а «дважды два» реализма (типичный герой и типичные обстоятельства) становится чем-то условным и относительным, потому что характерное для одной группы уже уникально с точки зрения другой.
Воспоминания как ностальгическая изнанка жесткого диска памяти и путешествия как извечная тяга кочующего человечества в литературе приобретают гносеологический оттенок. Познание и постижение запредельного с помощью нехитрых операций мозга (усилие памяти) и тела (манипуляции опорно-двигательного аппарата) позволяют освободиться от заштампованности мира, навязывающего свои закрепощающие директивы. Отсюда, от неудовлетворенности реальностью – игра воображения и выражение несвязанных эмоций. Работая на лесах Исаакиевского собора, Брюллов говорил: «Мне тесно! Я бы расписал небо», у него, как и у многих других творцов артефактов, происходило совмещение религиозного экстаза и восторга искусствотворения. При этом, как говорил Мерло-Понти, ничего не остается завершенным, все пребывает в своей незаконченности. А все появляющиеся и пишущиеся книги, картины, музыка – только накопление ценностей в вечном элеваторе.
