Сергей Дмитренко
Первая моя встреча с зарубежной Европой запомнилась следующим. В шоколадно-пряничном немецком Ахене нашу делегацию из Литературного института принимал доктор Александр Штайнингер, главный редактор журнала Osteuropa. Специалисты по изучению Восточной Европы (то есть и нас, прибывших) показывали нам живописные окрестности, к тому же предрождественски украшенные. Повезли и в знаменитый городок-музей Monschau, который, впрочем, остойроповцы, прекрасно говорившие по-русски, называли просто деревушкой. Мы мчались по сумеречному декабрьскому шоссе, и вдруг обаятельнейший Штайнингер, сидевший за рулем, радостно воскликнул: «Сейчас мы проедем двести метров по Бельгии!» Оказалось, что в европейской чересполосице трасса долгое время краешком пребывала в этой соседней стране, но, едва подписав Шенгенское соглашение, бельгийцы и немцы пограничные посты с дороги согласно сняли. Кажется, это был первый шаг Европы к стиранию границ.
В разговорах уроженец Ленинграда Штайнингер не раз повторял: «А как же теперь будет у вас?» Мы молчали, слыша здесь лишь некую риторическую ностальгику или ностальгическую риторику. Тяжелый смысл этого вопроса стал открываться, когда мы вернулись в Москву. Шел декабрь 1991 года, и нашим ответом Шенгену стала Беловежская Пуща, пограничное размежевание и все прочее иное.
Как известно, у Евросоюза куча проблем. Но это проблемы роста. А мы ухитрились, многих проблем разобщения не имея, мгновенно их у себя то ли создать, то ли подхватить, расторопно протянутые под ультранародолюбивыми лозунгами.
В одной из книг этой полосы отечество рассматривается как концепт, то есть языковая, человеческая идея, имеющая устойчивый смысл. Какой? «Отечество (родина)» встречаем здесь в одной из фраз, и, кажется, короче, красноречивее, убедительнее этого конструкта едва ли найдешь. Ан нет. Находится – и отечество сегодня все чаще трактуется как своего рода контрацептив, то есть нечто обездвиживающее, противостоящее живой жизни и броуновскому движению этого самого, оплодотворяющего.
Народ, погруженный в апатию, по поводу своего отношения к отечеству в его посткоммунистической фазе, вестимо, отвечает привычно: безмолвствует. И кажется, только литература (искусство в целом) упорно твердит: любовь к отечеству, к родине, большой и малой, не помеха для полной приязни остальной части этого мира.
